Квислинг говорил по-норвежски

Наверное, многие сегодня удивляются тому, как реагируют на принятие «языкового» закона те соратники и попутчики действующего президента, для которых украинский является родным языком, кто говорит на нем в семьях — и даже демонстративно не переходит на русский, когда к нему обращаются на этом языке. Одни продолжают делать вид, что ничего не произошло, другие обращаются с челобитными…

Даже в России, где общество находится в куда более непростой ситуации, начались массовые выходы из президентского совета по правам человека после возвращения в Кремль Владимира Путина. Потому что там уважающие себя люди знают: жизнь — одна. И репутация — одна. А в Украине — тишина как на кладбище.

Впрочем, чему удивляться? Квислинг, глава коллаборационистского правительства Норвегии, тоже говорил дома по- норвежски. И великий Гамсун, гордость мировой литературы, тоже по- норвежски писал верноподданнические письма Гитлеру. А когда людоед устраивал массовые расстрелы его соотечественников — писал челобитные. Тоже на родном языке. Что интересно, норвежцы до сих пор не могут оправиться от этой травмы — Квислинг Квислингом, а Гамсун — это же норвежская душа. И как жить с осознанием того, что эта страдающая душа была с червоточинкой?

Нам проще: коллаборационизм — привычное состояние украинского общества. Все стихи о партии, все славословия Сталину и Брежневу, все романы о счастливой жизни писались по- украински даже тогда, когда крестьяне мерли от голода, а язык вытеснился в село с городских улиц. Мы молчаливо простили авторов этих позорных произведений, потому что они жили в условиях страха и настоящей оккупации — даже не оккупации Украины, а оккупации жизни.

Я не был особо удивлен, когда на съезде народных депутатов СССР во время выступления львовского поэта Ростислава Братуня в защиту украинской национальной символики встал с аплодисментами лишь один маленький тщедушный человек — Андрей Дмитриевич Сахаров. А все наши депутаты, среди которых были будущие герои украины и пламенные борцы за государство, сидели и молчали, будто их все это не касается. Я не упрекал их: не всем же быть Сахаровыми. Страшно.

Но сейчас, сейчас! Чего боитесь вы, украинские поэты и украинские чиновники, украинские актеры и украинские ученые? Как не стыдно вам? Вот я хожу по Киеву или Черновцам и иногда останавливаюсь у мемориальных досок, посвященных писавшим на идиш. Этого языка, языка моих дедушек и бабушек, уже нет: фашизм, коммунизм и равнодушие убили его. Но есть иврит, есть Израиль — мы всегда будем помнить наших классиков и кумиров, пусть даже и переведенными. Да, евреи не по своей вине идиш не уберегли, но государство создали, родной язык возродили. И этот язык сегодня — гарантия бессмертия Шолом-Алейхема и Сиди Таль.

А кто вспомнит завтра о вас, если украинский язык умрет, если на месте того, что сейчас еще остается вашей страной и вашей духовной родиной, будет сплошной террикон? Никто не вспомнит, а если вспомнит, то с сожалением и презрением — как о людях, которые промотали то, что принадлежало их внукам и правнукам.

Виталий Портников